В этом году Николаю Алексеевичу Горбанёву, профессору кафедры русской литературы Дагестанского государственного университета, исполнилось бы 95 лет. Его имя стало символом целой эпохи на филологическом факультете. Наследие учёного не ограничивается сотней научных трудов. Он первый в Дагестане доктор наук, защитивший диссертацию по истории русской литературы XX столетия в Московском государственном университете.
Профессор Горбанёв подготовил плеяду специалистов – ведущих научных и педагогических работников республики.
Аида Бабаева, редактор русского выпуска журнала «Женщина Дагестана», преподаватель кафедры русской литературы ДГУ, делится воспоминаниями о человеке, оказавшем на неё огромное влияние.
Для меня Университет начался с Николая Алексеевича. Мне тогда было 16: я взахлёб читала романтиков и сходила с ума то ли по Байрону, то ли по Гарольду, то ли по двоим сразу.
Николай Алексеевич провёл первую встречу первого сентября на первом курсе. Это, кажется, называлось введением в дисциплину. Я хорошо запомнила только один постулат (который в своё время, будучи студентом, усвоил Н.А., а потом передал нам): «В школе учат. В университете учатся». После того дня я ходила по факультету и пыталась выяснить, будет ли ещё занятие профессора Горбанёва.
Мы встретились вновь, когда я училась на 4 курсе – он читал нам историю русской литературной критики.
Николаю Алексеевичу было уже за восемьдесят, но его глаза излучали кристальную ясность – абсолютно неумолимую ко всему неудобоваримо-пафосному, пустому и косному, чем иногда грешат люди, заявляющие о своей принадлежности к филологии.
К этому времени я успела понять, что у каждого настоящего преподавателя за годы вырабатывается стиль выступления. Если Ума Садыковна истово проживала с греками и троянцами все 9 лет осады у Скейских ворот, так, что я плакала, слушая о поединке Ахилла и Гектора, то профессор Горбанёв был беспристрастен и лаконичен. С первой минуты занятия для него уже не существовало аудитории с её сонными, перешёптывающимися или суетящимися студентами. Он, подобно Вергилию, являлся за своим слушателем: критика – не история литературы в её калейдоскопе сюжетов и образов. Эта дисциплина была совершенно недоступной тем, кто глядел в книгу по диагонали или выезжал на кратком содержании, услышанном из уст сердобольного соседа по парте. Литературная критика, по сути, венчает весь литературоведческий цикл. Эта дисциплина требует абсолютного погруженияя – либо ты принадлежишь ей всецело, либо не понимаешь ничего. Вообще ничего. Скажу так: для некоторых она начинается и завершается переписываем в тетрадь статей Белинского и Писарева.
Как сейчас помню: Николай Алексеевич входил в кабинет, садился за стол и больше не существовало времени года, дня недели, часов и минут, ветра за окном – ровно как и этого до невозможности пыльного города… Существовало только то, о чём говорил он: Петербург в его бесконечной фантасмагории, беспокойный Акакий Акакиевич Башмачкин, блуждающий в сомнамбулическом трансе Родион Раскольников… Рядом с ними – неистовый Виссарион, язвительный Дмитрий Писарев, скептически настроенный к восьмой главе «Анны Карениной» Михаил Катков.
«А что, так можно было?» – удивлялась я. Выходило, что можно. Николай Алексеевич с ноткой юмора (доступного только глубокому интеллектуалу) воспроизводил это катковское «достаточно», и ничего, что адресовано оно было недосягаемому, беспощадному Льву Николаевичу. Профессор безапелляционно констатировал факт: «В «Русском вестнике» восьмой главы не будет; Толстой же выразит негодование, но редактор журнала останется при своём мнении».
В чём же заключался феномен Николая Алексеевича? Что делало его властителем дум? Он брал не артистизмом и ораторским напором, а захватывал глубиной, беспредельным спокойствием, эпическим раздольем повествования. За каждым озвученным положением стояла громада прочитанного, проанализированного, проверенного. Таков принцип науки: она не терпит эмоций, она не идёт на компромиссы, и она не прощает тех, кто пытается с ней заигрывать – это всегда фиаско, это всегда суровая оценка времени.
Помню, как однажды, уже будучи лаборантом кафедры русской литературы, я перечитывала «Анну Каренину». Меня заинтересовал эпиграф к роману («Мне отмщение и аз воздам»). Я решила спросить у Николая Алексеевича о его значении. Думала, что он даст мне развёрнутый ответ… Но Николай Алексеевич подарил мне брошюру, посвящённую этой фразе, заимствованной Толстым из «Второзакония» Моисея. И тогда я осознала, насколько глубоким может быть подход к каждому слову и как важно, когда у тебя есть возможность задать вопрос человеку вовлечённому, а Николай Алексеевич был именно таким. Он и сам уводил вглубь исследуемого, и в то же время следовал за тобою, если вы оба находились в пределах единого дискурса.
Вспоминаю ещё один эпизод, когда я писала дипломную, посвящённую поэме Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки». Признаться честно, для двадцатилетней Аиды это было слишком сложное произведение: постмодернистский текст приглашает к диалогу только равного ему читателя. Я очень переживала и поделилась своими мыслями с Николаем Алексеевичем. И в очередной раз моему восторгу не было предела! Он принёс вырезки из газет…книги… Словом, всё, что собирал годами о Ерофееве. Он всегда был отзывчив, всегда мог определить ключевой вектор исследования, всегда освобождал высказывание от ненужной витиеватости, от околонаучного сора. Николай Алексеевич дал своим ученикам классическую академическую базу, на которой, по сути, сегодня и зиждется преподавание русской литературы в ДГУ.
Я не буду писать о наградах и о списках публикаций профессора Горбанёва, о периоде заведования кафедрой. Об этом уже написано много раз. Для меня важно другое. Гуляя вдоль петербургских улиц или сидя в библиотеке СПбГУ, я понимаю, насколько я счастливый человек: это не просто знакомство с русской словесностью, а таящееся в глубине моей души сакральное чувство сопричастности целому феномену мировой культуры. Всё это – благодаря Николаю Алексеевичу, наследие которого – в каждом из нас, в каждом, кого он не просто влюблял, кого захватывал всецело – на меньшее ни он, ни мы не были согласны.
Аида Бабаева
п
